| Игорь Алексеевич Гергенредер - Донесённое от обиженных
|
|
Прочитайте полностью произведение Игоря Гергенрёдера - "Донесённое от обиженных". Книга располагается на нескольких страницах:
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
|
| Донесённое от обиженных-40
|
|
Однажды, возвращаясь в заводоуправление из поездки за партией сухого гороха, Семён Кириллович подумывал, не хлопнуть ли рюмку коньяку – по случаю удавшейся торговой операции, а более потому, что мороз доставал и сквозь енотовую шубу... Обметая в холле снег с обуви, он увидел расположившихся на дубовых диванах незнакомых вооружённых людей. Старик-швейцар прошептал в ухо:
- Из Оренбурга. За золотом приехали.
Лабинцов в тяжёлой сосредоточенности взошёл на второй этаж и в помещении руководителей совета застал, помимо них, нескольких приезжих. Один стоял у изразцовой печи, грея протянутые к ней руки, на боку у него висела, к ошеломлению Семёна Кирилловича, шпага в никелированных ножнах. Человек горделиво притронулся к эфесу:
- Как оно вам? С барона снята! Хватит ей ходить по обедам – пускай теперь здеся! – и прищёлкнул ногтем по рукояти.
Остальные присутствующие заседали за столом, и Лабинцов встретил взгляд, до неестественности внимательный и тягучий. Маленькие глаза смотревшего, казалось, не имели ресниц, что производило страшноватое впечатление. Инженер про себя назвал незнакомца «гологлазым». Тот небрежно окликнул мужчину со шпагой, обнаружив своё начальническое положение:
- Займи место!
Человек пошёл к столу, и Лабинцов увидел, что он украшен не только холодным оружием: на другом его боку висела бутылочная граната.
Местный большевик, уже знакомый читателю, сидевший с чернильным карандашом в руке, пригласил Семёна Кирилловича тоном обходительного официального лица:
- Присаживайтесь, товарищ Лабинцов. – Бывший пролетарий, теперь именовавшийся по должности председателем рабочего исполнительного комитета, объяснил: – Требуют золото в Оренбург... – далее он говорил, уже смотря на гологлазого и как бы пробуя пункт для полемики: – Требуется забрать от нас золотой запас, то есть ценность трудового Баймака.
Семён Кириллович понял, что предрика никак не сочувствует желанию губернской власти. Живо представились многолюдные революционные учреждения Оренбурга – как там, при вести о пудах золота в Баймаке, до судорог взыграл аппетит. Отделы и подотделы уже азартно готовятся к делёжке, подводя основания под запросы финотчислений, прокладывая желоба, побежав по которым, золотые ручейки будут споро превращаться в дополнительные пайки для советских служащих, в сахар, в сливочное масло, в не менее жирные, чем оно, оклады. Жизнелюбие новорождённой бюрократии лихо затмило претензии прежней, избалованной изобилием: примета, которую успели оценить весьма многие, в их числе и Семён Кириллович.
- Губернское руководство чем-то помогло Баймаку в его бедственном положении? – сдержанно-упрекающе обратился он к вожаку оренбуржцев. – Губерния может поручиться, что в ближайший срок завод заработает и рабочим будут выдавать жалование?
Предрика вставил с выражением косвенной поддержки:
- Так и запишем!
Оренбуржец с неприятными глазами сказал Лабинцову без раздражения:
- Эти знают, а вы ещё нет. Я – особоуполномоченный губкома и губернского военно-революционного комитета! – он указал взглядом на лежащий на столе документ.
Инженер понял, что должен с ним ознакомиться. Напечатанные на машинке строчки читались с невольно заострившимся вниманием. Предъявитель мандата был «облечён правом прибегать к любым революционным мерам, вплоть до расстрела виновных в срыве его задания особой важности».
В ту пору подобные документы и персоны с неограниченными правами были явлением, можно сказать, обязательным на просторах бывшей Российской империи, к этому привыкали, и всё же у Семёна Кирилловича на минуту опустились веки от болезненного гула крови в висках. Он укротил заплясавшие нервы.
- Мне доверились тысячи и тысячи рабочих семей, – усиливался говорить так же спокойно, как гологлазый, – и я обязан довести до них о цели вашего приезда. Немалая часть населения до весны вымрет – без того, что может дать золотой резерв. Люди, которых жизненно касается вопрос, должны и решать его.
- Запишем! – предрика сладковато глянул на приезжих и стал старательно работать карандашом. – Запишем о местной революционной инициативе... – добавил он со значением.
Вожак оренбуржцев спросил Семёна Кирилловича по-прежнему флегматически:
- А ваш долг коммуниста-большевика?
- Я – не член партии большевиков! – ответил Лабинцов зазвеневшим голосом.
Особоуполномоченный помедлил и перевёл тягостно-привязчивый взгляд на председателя:
- Кто у вас у власти? – бесстрастие теперь выглядело деланным, и за ним угадывалось тихое ледяное бешенство.
Предрика обладал лицом, выразительно-подвижным до невероятия: в течение пяти секунд оно могло быть прокурорски требовательным и ехидно-слащавым. Сейчас оно выражало конденсированное глубокомыслие.
- На текущий момент – не состоит, а в другой момент будет коммунист. Как и учит нас по диалектике Карл Маркс, – философски разъяснил он приезжему. – Мы с вами как с представителем губернии, – продолжил поучающе, – должны учитывать местный характер обстановки – раз! И революционную волю местного рабочего класса – два!
Депутаты баймакского совета подхватили с прорвавшимся возбуждением:
- Само собой так!
- Оно действительно!
- Именно что надо учитывать!
Один из активистов бросил оренбуржцам, обернув злорадство в шутейность:
- Во-о, знали бы наши бабы сейчас про ваше дело!.. Успели б вы смыться, нет? – он потускнел и закончил с тоскливой язвительностью: – Правда, можно огонь открыть – по бабам.
Особоуполномоченный переглянулся со своими людьми: с тем, что при шпаге, и с двумя другими. Пристальные, без ресниц, глазки вперились в инженера:
- А убедиться, как хранят золотой запас, губернская власть тоже не вправе, гражданин р-рабочий р-радетель? – проговорил он с внезапной резкостью, ядовито-яростно.
Семён Кириллович не мог и представить столь пронзительной, безграничной ненависти, сконцентрировавшейся на нём. Его оглушило чувство словно бы горячечного сновидения, когда в сумеречной неподвластности выделилась черта совершенно чёрная – воздействие, оказанное гологлазым и оправдавшее его расчёт. Натура Лабинцова не позволила ему ничего иного, как ответить:
- Да, убедиться вы можете...
Он не видел, каким взглядом сбоку угостил его предрика. Взгляд сперва выразил сожаление и снисходительность, а затем – презрение.
Семёна Кирилловича раньше не занимало, как он ходит, но сейчас, направившись к двери, он взволнованно следил за тем, чтобы ступать крепко и неторопливо. Длинный, просторный, с высоким лепным потолком коридор имел выход на лестницу, что вела вниз, к месту хранения золота. Лабинцов, слыша за собой шаги и дыхание оренбуржцев, чувствовал, будто нечто невообразимо тяжёлое, из металла, неумолимо нагоняет его, вот-вот подомнёт и расплющит. Самоосуждающе изгоняя из себя это мозжение, сосавшее каждый нерв, он услышал:
- Стойте! – Слово было произнесено за ним в такой близости, что затылок ощутил колебание воздуха.
Особоуполномоченный обошёл инженера и встал на его пути к лестнице. Идти дальше, приближаясь к караулу в полуподвале, он находил нежелательным. Человек застыл, сжав губы, и его безмолвие было для Семёна Кирилловича чем-то сжато-испепеляющим, отчего сердцебиение выпило все силы.
- Подойдём к посту, и вы распорядитесь, чтобы нам передали запас, – произнёс с безраздельной нутряной злобой вожак оренбуржцев.
Отуманенный возмущением, Лабинцов инстинктивно поспешил опередить миг, когда страх достигнет убеждающей полноты, и прошептал громко, как мог:
- Какое свинство!..
- Играетесь... хорошо! – оренбуржец бросил руку на кобуру, точно замыкая этим движением истину в её стальной категоричности.
Прозрачная ясность секунд отбивалась в голове инженера бешеным пульсом. От ступней поднимался, сделав ноги вялыми, тянущий книзу смертельный груз. Тонкое остриё стыда, стыда за желание кричать: «Да, да-а! Всё сделаю!» – прошло сквозь закрутевшее страдание, и Лабинцов, содрогаясь, выхватил из кармана маленький плоский пистолет, быстро снял его с предохранителя.
Гологлазый, вынимавший кольт, моментально толкнул его назад, как-то странно смачно прохрипев:
- Не беситесь...
Его спутники вспомнили о своих кобурах, и инженер в высшей жизненной точке, о которой будет помниться почти как о прорыве в безумие, прокричал:
- Кто двинется – стреляю в вашего! – рука резко и прямо протянула пистолет к переносице оренбуржца – его глаза без ресниц скошенно свелись к дулу.
Семён Кириллович в остром томлении, в котором его тело как бы беспомощно исчезло, осознал, что не выстрелит – чего бы ни было, – и изо всей силы выкрикнул несколько раз:
- Товарищи – нападение!
В коридор стали выходить один за другим депутаты совета, что до сей минуты, дружно занятые, оставались в комнате. Предрика, словно видя нечто ребячливое, сказал с выражением простоты и несерьёзности:
- Что тут такое?
Инженер опустил пистолет, продолжая крепко сжимать его:
- Меня хотели... угрожали... убить.
Предрика сухо заметил:
- Оружие у вас только в руках.
Снизу взбежал по лестнице караул, и Лабинцов, которого трепало ощущение тошнотворной зыбкости, обратился к рабочим в автоматизме сдающегося усилия:
- Угрожали – чтобы я распорядился передать им запас...
Рука его, будто не вынося больше того, что она держит пистолет, как-то крадучись вернула его в карман, и через мгновение в руке гологлазого был кольт. Предрика судорожно отшатнулся, прижал спину к стене и стремительно скользнул по ней вбок, к двери в комнату. Семён Кириллович же не чувствовал ничего, кроме грома в сердце, и в безучастности перенапряжения будто перестал присутствовать здесь.
Мягко треснула сталь – рабочий, передёрнув затвор винтовки, прицелился в голову оренбуржцу.
- В сторону! В сторону! – кричал караульный инженеру.
Пространство спёрло ожиданием, что сгустилось в осязаемую душную силу. Оно вылилось в медленные и лёгкие шаги гологлазого – прочь от дула винтовки, в другой конец коридора, откуда сходили в холл. Спутники последовали за вожаком, теснясь к нему и, казалось, удерживаясь, чтобы не обогнать.
Надо было понимать, что сейчас они вернутся – вместе с теми, кто оставался внизу, – и рабочий, давеча целившийся в уполномоченного, отрывисто сказал:
- Чёрным ходом послать кого... за подмогой!
Предрика высматривал из комнаты с таким видом, что в любой миг отскочит внутрь и захлопнет дверь. Остальные, обратив себя в слух, сосредоточились в неком тщательном онемении, будто оно, а не решение действовать, было теперь единственно важным. Наконец один из активистов пробежал сторожко, на носках, к лестнице в холл и возвратился с возгласом:
- Уехали!
Это означало, что особоуполномоченный ухватчиво оценил положение. Одолеть со всеми своими людьми караульных он смог бы – но при кровопролитии. Перетаскать золото в сани, может, и удалось бы. Но как затем удалиться из густонаселённого Баймака? У кого-то из жителей наверняка имелись револьверы и уж, конечно, – охотничьи ружья.
От накатившего облегчения у Лабинцова заломило виски. Отрывочные фразы караульных зазвучали освежающим волнением:
- Не посмели силой!
- Такого указу Оренбург бы не дал!
- А полезли б в наглянку – мы бы влепили!
Было ясно, что это только начало предолгих всепоглощающих обсуждений.
Предрика, уже уверенно-деловой, объявил тоном победителя:
- Наша позиция коммунистов – учёт местных нужд!
Он подошёл к инженеру, улыбкой разливая пересахаренное дружелюбие:
- Покажите вашу пушечку...
Семёну Кирилловичу стало как-то противно-жарко, он протянул пистолет рукояткой вперёд. Председатель взялся цепко его осматривать, поворачивая так и эдак и едва не нюхая.
- Английская вещь?
- Бельгийская.
С неохотой возвращая пистолет, человек проговорил вкрадчиво-осуждающе:
- Оружие с собой носите...
|
|
