| Игорь Алексеевич Гергенредер - Донесённое от обиженных
|
|
Прочитайте полностью произведение Игоря Гергенрёдера - "Донесённое от обиженных". Книга располагается на нескольких страницах:
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
|
| Донесённое от обиженных-49
|
|
За дверью хорунжий натолкнулся на Анну, снедаемую тревогой. Зашептав ей: – Где дети? Все будьте у матери! – обнял и прошёл с нею в комнату Варвары Тихоновны. Та лежала на кровати; лицо в свете несильной керосиновой лампы было желтоватым, как картофель. Она сжала отечно-пухлыми пальцами чётки, и её приподняло на подушках – немощь не дала броситься к мужу:
- Что им нужно?
- Потише, мать! Страшного нет.
Дочь заглядывала ему в глаза:
- Будут обыскивать? Оскорблять? Семён не вынесет!..
Он обратился к внучкам, что жались к кровати бабушки:
- Никуда не выходите, умницы! Мама с вами.
Анна схватила его за руку:
- Папа, у нас есть деньги! Дать им?
Он вытер ладонью наплывшую на брови испарину:
- Ничего не делайте! Ждите! Я найду помощь... – взгляд был странный, как бы рассеянный не к моменту, с упрятанностью в себя.
Анна не понимала: «Помощь в чужом ему посёлке?» Но растерянно послушалась. Он, выйдя, бесшумно притворил за собой дверь и шёпотом попросил прислугу, чтобы дала ему нож для разделки мяса и выпустила через кухню в сад.
Из окон гостиной сквозь лёгкие летние шторы сеялся в темноту свет, и листва деревьев недвижно дымилась в нём, словно осыпанная серовато-стеклянной пылью. Байбарин крадучись устремился к беседке, всунул нож между досками пола и, торопливо выворачивая одну, отщепил край. Все чувства были так обострены, что ноздри уловили потёкший из щели смолистый запах лиственницы. Он извлёк из-под досок оружие, стал раскрывать коробки с патронами, а узнанное от зятя и то, с чем пришли и как вели себя гости, взрезало сознание неумолимо-характерной простотой: сжимаются клещи, из которых нельзя выскользнуть, а можно лишь бешено рвануться...
Он зарядил двустволку жаканом и вложил в магазин штуцера увесистые патроны. Подбираясь к открытым окнам, слышал, как дышит: нервное усилие давило и, будто прессом, выгоняло из груди воздух. На плече висела двустволка дулами вниз, в руках он держал штуцер, и по стволу зазмеился свет, падавший меж неплотно сдвинутых штор. Хорунжий, невольно отпрянув в тень, задел ветвь, – у него завело дыхание: в гостиной должны были услышать шорох... Кровь замерла в артериях, и перед глазами поплыло...
- Пистолет где у вас всё-таки? – раздался в комнате голос предрика.
- Нет его, сбыл за ненадобностью, – ответил инженер с той конфузливой нотой, которая на свой лад развеивала сомнения в истине.
- Заявлено в трезвом уме и твёрдой памяти! – узнал хорунжий властный голос того, что в кителе.
Голос предрика напомнил уверенный бег к близкому финишу:
- Вам сделали предупреждение, красноармейцы слышали. А за неправду – строго к ответу, невзирая на лица.
Из комнаты доносился шум решительно перемещаемых предметов.
- Нет ничего! – сказал, показалось хорунжему, красноармеец, что давеча успокаивал Лабинцова относительно его имущества.
Раздалось короткое невнятное приказание, и стало слышно, что прошли в столовую. Её окна были тоже открыты, и Байбарин притаился у одного, прильнув к стене. Судя по редковато-беглым шумам, искали в этой комнате уже с прохладцей.
- Полы вскроем! – прозвучал голос старшего чекиста.
- Совсем лишить мою семью сна-аа?! – полоснул оторопью голос зятя.
- Вы же вот их и тревожите, – огорчённо сказал предрика. – Сами создаёте трудности... Советскую власть судите в разговорах.
- Сужу-уу?
- Зачем же делать вид, что это не так, – зачастил предрика в терзании обиды. – Сколько людей слышали вашу панихиду по мусульманам, по контре! Что их расстреляли злодейски, с хитростью, обманом.
Инженер ещё не собрался с ответом, как донёсся голос молодого:
- Говорили или нет?
- Я говорил не против власти Советов, а в том смысле...
- Советы без коммунистов! Эсеровский лозунг! – сказал молодой с радостью поимки.
- Я не против комму...
- Если говорили, – перебил Лабинцова старший, – то это – агитация!
- Вражеская агитация! – подхватил второй чекист. – Подрывная работа!
Прокл Петрович увидел мыслью дальнейшее, и его хлестнуло по глазам. На венце представления устремило в кухню: там была прислуга, и он, с отчаянно исказившимся лицом, кивнул на дверь в столовую. Гримаса подействовала, как должно: женщина скользнула к двери, взялась за скобу и, повернув назад голову, впилась взглядом в Байбарина. Он тихо приблизился и бережно поставил штуцер к стене, слушая, что происходит в столовой.
- Пойдёте с нами и дадите объяснения! – чуть повысился на последних словах голос комиссара.
В то время как хорунжий снимал с плеча двустволку, инженер за дверью запальчиво говорил:
- За шиворот схватите? Я пойду только при свете дня! Вы не нашли ни одной улики...
- Не хотите, чтобы полы вскрывали? Товарищи отменят... – напомнил о себе предрика лаской подходца. – Мы вместе пойдём, вы дадите подписку...
Байбарин мигнул женщине, подкрепив это движением головы, и взвёл курки – она с силой распахнула дверь. Он увидел шагах в двух перед собой красноармейца, подальше был обеденный стол, и на его краю сидел, свесив ногу, молодой, в пиджачной паре. Но нужен был старший – он стоял за дальним торцом стола, ближе к выходу в гостиную, и, при виде ружья, лапнул кобуру, бросая тело вниз. Рывок руки к кобуре съел секунду, и не успелось присесть так низко, чтобы скрыло столом, – хорунжий послал пулю и тотчас выпалил в молодого, что вскочил, выхватывая из кармана револьвер. Чекисту полыхнуло в лицо, револьвер упал на пол – в следующий миг Байбарин бросил двустволку и подхватил штуцер.
Один из красноармейцев вцепился в затвор винтовки, другой второпях выстрелил – хорунжий, не донеся приклад до плеча, упёр его в локтевой сгиб и нажал на собачку: руку мощно рвануло отдачей. Удар выстрела отозвался жалобным дребезжанием стекла в буфете, пуля, метнув в стороны крошево извёстки и камня, ушла глубоко в стену. Настигая топот могуче сорвавшихся с места ног, Прокл Петрович вбежал в столовую и пальнул туда, где упал комиссар в кителе... Трое один за другим, но точно единым моментом, вымахнули в гостиную и понеслись дальше, сотрясая дом.
Краем глаза уловив движение справа, он с разворота поймал цель и шумнул в спину скакнувшему к выходу предрика:
- Наза-а-д!!!
Тот, резко встав, переломился в поясе вперёд и закинул пятерни на затылок. Ближе к Байбарину, справа же, боролись зять и чекист, не задетый, оказалось, жаканом. Он старался закрутить Лабинцову руку за спину и заслониться им, а тот натужливо вырывался, глаза его словно вспухли на налившемся кровью лице.
Хорунжий, заходя сбоку и доставая штуцером комиссара, сказал, как стукнул железом в висок:
- Убью-у!
Тот отпустил Лабинцова, и Семён Кириллович, шатнувшись в сторону, протянул к тестю, как бы желая упереться ими, узкие небольшие ладони:
- Не стреляй в него!
Чекист оттягивал руками книзу полы пиджака, лицо с налётом копоти на щеке как-то подсохло и заострилось. Прокл Петрович глянул по сторонам: предрика, вполоборота к нему, удалялся неслышным шажком, готовый выскочить в гостиную.
- Вернись! – приказал Байбарин, уже увидев и комиссара в кителе, мёртво лежащего на полу.
Велев предрика и второму поднять руки и встать к стене, посмотрел на убитого. Жакан попал ему в верх лба, под кромку волос, голова была изуродована. Пуля из штуцера угодила в плечевой сустав трупа – там обнажилась кость, изувеченная рука вся лежала в крови, которая продолжала сочиться, и лужа ползла от кисти и дальше.
Приблизившийся Семён Кириллович смотрел с мучительным изумлением, рот приоткрылся, придав лицу выражение детски-первозданного ужаса. Вдруг его ноздри дрогнули от остро-тяжкого запаха – он отпрянул, отворачиваясь и отчаянно удерживая рвоту.
Байбарина тревожило, нет ли чужих в доме, и он позвал прислугу.
- Убегли! Я двери замкнула, – сказала она.
- Замечательно, Мокеевна! – назвал он женщину так, как она иногда отзывалась о себе в третьем лице.
Он поднял с пола револьвер чекиста, обыскал его владельца и забрал складной нож, затем снял с предрика кобуру с наганом, которую хозяин в решающий миг оставил в покое. Подошёл зять:
- Теперь пусть уходят.
- Ну уж нет! Они обеспечат нашу безопасность! – хорунжий повёл ружейным стволом от одного к другому.
Глаза предрика съёжились, взгляд стал, как цепко хватающая пятерня:
- Человек не может всё время держать руки кверху...
- Опустите... – сказал Лабинцов и со страхом взглянул на тестя, который, словно что-то взвешивая, наблюдал за двумя.
Чекист не раскрывал рта и выглядел так, будто его предельно измучила жажда, и он, не замечая окружающего, грезит о далёких полноводных озёрах. Зато предрика разбирала словоохотливость:
- Семён Кириллович, вы не можете в этом участвовать, у нас с вами общее де... – он смолк: в живот ему вдавилось дуло штуцера.
- Погреб – или... – сказал Байбарин и опустил веки: палец охватывал спусковой крючок.
* * *
К кухне примыкала кладовая, откуда спускались в погреб, глубокий и вместительный, выложенный камнем. Хорунжий запер в нём предрика и комиссара. Мокеевна уже успела закрыть ставнями окна в сад, как были закрыты те, что выходили на улицу, и Прокл Петрович присел в коридоре на стул. Он опустил штуцер прикладом на пол и в изнеможении обеими руками держался за ствол. Тело было затёкшим и будто связанным, бельё уже не вбирало пот, и капли, щекоча, сбегали по ложбине груди. Ступни распухли – нестерпимо хотелось сбросить жавшие ботинки.
Лабинцов тоскливо-тихо стоял сбоку и проговорил в убитости необратимого краха:
- Что-о ты наделал... я не хотел при них, а... а ведь это – конец!
Проклу Петровичу стало жутко, но по-иному, чем давеча: не было порыва к действию, и грузно навалилось, сгибая спину, холодное безнадёжное уныние.
- Они пришли увести тебя и пристрелить, – сказал он, в то время как череп наливался монотонным гулом.
- Солдаты, те трое, мне симпатизировали, это наши рабочие, они...
- Вступились бы и силой оружия предотвратили... – опередил зятя Байбарин. – Ты забыл – а тебе было показано, как оно бы произошло. Там, куда бы тебя привели, один спросил бы: «Осуждали нас за расстрел башкир?» Ты не смог бы сказать «нет», ты стал бы объяснять – и вот оно, как давеча, но уже приговором: «Агитация!» И кто-то из этих двоих хлопает тебя в упор. А возглавитель ваш тут же бы зачитал приказ губкома: борьба с контрреволюцией, с агитацией, беспощадные меры...
Семён Кириллович с непроизвольным телодвижением, будто отстраняясь, выдохнул:
- А-а-аа... – и пробормотал севшим голосом: – Могло быть и не так! но что – что будет теперь?
- Ты возьмёшь револьвер, и будем защищать дом! – с твёрдостью произнёс хорунжий.
- Безумие – против вооружённого отряда.
- Ты уверен, что отряд – в посёлке? – возразил тесть. – Я думаю, их силы откатываются, и сюда заскочила группа: за остатками золота и чтобы хлопнуть тебя. Вожаки выключены – а без них как? Взывать к Оренбургу, ждать указаний... и они поступят. Но телеграммой погнать на приступ, под пули – трудновато.
Слова были рождены не столько верой, сколько обязанностью подняться над непрочностью положения, что, по ту сторону прочных стен, говорила о себе всё явственнее. Возбуждённо – пока ещё на расстоянии – роились голоса, и нет-нет да различался крик: кто-то вопрошал, проклинал, приказывал...
Подступал тот сущностный перелом, перед которым так важно безрассудство наития и столь вредно воображение.
|
|
