| Игорь Алексеевич Гергенредер - Донесённое от обиженных
|
|
Прочитайте полностью произведение Игоря Гергенрёдера - "Донесённое от обиженных". Книга располагается на нескольких страницах:
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
|
| Донесённое от обиженных-50
|
|
Воображение работало бодро, и в голове Юрия Вакера, в то время как он беседовал с дедом Пахомычем, обретала всё новые краски сцена «Комиссар Житор и истопник». Комната, фигура хозяина, подробности, при которых протекал разговор, – всё это было тем вкусным тестом правды, что сделает и начинку вкусной в её пряной правдивости. Юрием подкупающе-бойко овладевала задумка – заменив себя незабвенным комиссаром, перенести сцену в прошлое, художественно преобразовывая её в один из эпизодов романа.
- Когда вы были истопником в губкоме, – начал он с почтением к названной должности, – у вас имелась... ну, какая-то каморка?
Старик отозвался не сразу:
- А зачем вам?
«Щука тебя с хвоста не заглотнёт!» – подумал Вакер.
- Мы с вами должны так показать товарища Житора, чтобы читатель получше представил и больше понял, – сказал он в чуткой искренности, как говорят с ценным, уважаемым сообщником. – Товарищ Житор любил простых людей, жил для них и за них погиб. И, наверно, могло быть так: однажды, после важного выезда, возвращается он в губком – усталый, идёт к лестнице и видит вас. Приветливо жмёт руку и спрашивает: «Что скажешь о жизни, Пахомыч?» А вы: «Картошечка у меня поспевает. Не попробуете горяченькой?» И приглашаете его в каморку, которая тут же рядом...
Старик обмакнул хлебный мякиш в блюдце с подсолнечным маслом и держал над блюдцем, пока масло не перестанет капать.
- И вот сидите вы с ним, как сейчас со мной, – продолжил Вакер в захваченности тем, что ему рисовалось, – и он говорит: да, мол, Пахомыч, сейчас нужда и разруха, ибо идёт смертельная борьба за счастье трудового человека. А прежде было посытнее, и, конечно, тебе помнятся те же куличи на Пасху. Так ответь мне честно: хотел бы ты, ради калачей-куличей – того прежнего с его бесправием, с его темнотой, с поповским обманом насчёт ада и рая?
- Обман был большой! – сказал старик убеждённо.
- О! И что бы вы ему по этому поводу? – прицелился уцепить Вакер.
Хозяин взглянул на его тарелку:
- Картошка остыла.
- Э-э... – он взял картофелину и надкусил, – а там у вас картошечка горяченькая... Ну и... – не выдерживая, стал помогать, – вы, наверно, сказали бы, что было чувство, была мечта и надежда: должна, мол, явиться и явится сила, которая поведёт...
- И ведёт, и тащит, – согласился дед.
- Тащит?
Дед съел вобравший масло хлеб:
- Как рыбу на нерест. Речка сверху бежит-бурлит – а рыбу, наперекор, будто кто тащит вверх.
- Отлично! – поощрил Юрий. – И так же народ пошёл за партией... – он зорко примолк, точно бильярдный игрок, чей шар коснулся нужного шара.
- У порогов кипит, а рыба сигает через них; её об камни бьёт, и зверь её выхватывает, а она идёт... выше, выше...
- Из бесправия, из темноты – народная масса, – вытаскивал Юрий деда, утопающего в сравнении.
- Что рыбе темнота? – сказал тот не посмотрев, как если бы ему стало немного совестно за человека. – Она вон прыгает в воздух, где ей дышать нельзя.
- А могла б оставаться в воде и дышать, – непринуждённо подыграл Вакер.
- В бесправии и дышат, – сказал старик трезво, будто и не думал тонуть. – Рыба у нас разная, – продолжил тоном продавца, предлагающего товар, – много её...
- Миллионы тружеников, – мешал отвлекаться Вакер. – Мощь!
- Снулая, – говорил старик, как не слыша, – а иная всё же бьётся... Да вы наливайте себе, – указал он глазами на четушку с остатками водки.
Гость, проследив его взгляд, не проронил слова, не протянул руку к бутылке.
- Непокорство, как нерест, – сказал Пахомыч, – дышать, не дышать, а бьются... Было и будет.
Юрий извострился в озадаченности.
- Нерест рыбы?
- Её, – подтвердил старик, и гость подумал: «Лукавая штука – язык! В его шутках скользнёт, что хозяину-то и невдомёк – а творческий ум откроет». Тут же он вспомнил самокритично: а мой тоже ляпнул – «нерест рыбы».
Самолюбие с лихвой вознаграждалось тем, что он заполучил-таки «каморку», в которой истопник своим собственным образным языком говорил с комиссаром Житором. Не помешала бы ещё пара запоминающихся чёрточек, и Юрий провёл карандашиком по пунктиру... Хозяйка подала картошку очищенной, а истопник и комиссар будут сами снимать кожуру с горячих картофелин и бережно посыпать их считанными крупинками соли.
Некрупные тощие руки старика не то чтобы не нравились Вакеру, но навязчиво останавливали на себе взгляд, пока беспокоящее не обратилось, наконец, в мысленный сладкий причмок. Ногти истопника будут обкуренными, цвета охры, на вид твёрдыми, как металл. Они снимают кожуру будто выверенными касаниями, и картофелина остаётся гладенькой, как яйцо.
Гость осмотрелся ещё раз-другой: не сгодится ли что в придачу, но всё уже было перебрано, а поздний час напоминал о приличии. Он поблагодарил притомлённых хозяев и, когда протянул Пахомычу руку, глаза у того как будто бы заинтересованно прояснились:
- Вы не завтра уезжаете-то?
Вакер ответил, что нет, пока ещё не завтра.
|
|
