| Игорь Алексеевич Гергенредер - Донесённое от обиженных
|
|
Прочитайте полностью произведение Игоря Гергенрёдера - "Донесённое от обиженных". Книга располагается на нескольких страницах:
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
|
| Донесённое от обиженных-55
|
|
Вечером, когда Прокл Петрович после тяжёлого сна мучился головной болью, Мокеевна привезла священника. Черноволосый, отчего измождённое лицо казалось особенно бледным, он выглядел закоренелым постником: в ввалившихся от худобы глазах сквозила как бы некая многоопытная убеждённость, что всему следует быть горше и горше. Он опустил руку на плечо недвижной в беспамятстве Варвары Тихоновны и, после глухой исповеди, дал отпущение.
Ночью она перестала дышать; время смешалось в хлопотливой тягостности похорон. С поминок Байбарин, извинившись, скоро ушёл и в пустой комнате стал ходить взад-вперёд неверными длинными шагами. Горе ело его, жизнь представлялась зияюще-беспризорной; бичуя себя и не задумываясь, сколько искренности или неискренности в его мыслях, он жадно повторял вопрос: почему длань судьбы не развеет его никому не нужное существование?
Ближе к ночи его позвали: приехал сам Булкин. Лабинцов расположился с ним и его людьми у себя в кабинете – войдя, хорунжий увидел здесь также и доктора. Тот встал и сочувственно пожал Проклу Петровичу руку. Представитель Комуча, с видом занятости и беглого любопытства, поднялся из-за стола и произнёс с учтивой грустью:
- Рад познакомиться с вами, хотя, увы, и при столь несчастливых обстоятельствах...
На его нервном правильных черт лице примечательной была узенькая переносица, которую, казалось, долго сдавливало пенсне. Но ни пенсне, ни очков Булкин не носил; его взгляд незаметно и разом охватывал вас с головы до ног. В своё время этот человек успешно провёл четыре теракта. Семён Кириллович несколько раз снабдил его деталями для, как тогда говорили, «боевых снарядов», а однажды скрыл на заводе, устроив их конторскими служащими, сподвижников Булкина – террористов, которых усиленно разыскивали. При этом инженер сохранял о себе мнение как об убеждённом противнике террора. Семён Кириллович помогал борьбе за справедливое мироустроение – то есть, как он себе объяснял, участвовал в движении столь грандиозно-многозначном, что оно было бы немыслимо без заблуждений и ошибочных метаний.
Перед приходом хорунжего Булкин высказывал наболевшее, чего он в последнее время не мог удерживать: теперь, заявлял он, когда «большевики покатились», с каждым часом становятся опаснее «те, вместе с кем мы воюем и посему очутились в рискованнейшей близости – подобно тому, как при наводнении на одном острове оказываются волки, рыси и олени».
Под хищниками подразумевались «монархиствующие офицеры» и «все осознанные и неосознанные российские бонапартисты – у кого текут слюнки от диктаторских вожделений».
Прокл Петрович занял место за столом, и высокопоставленный гость продолжил:
- Они подставят нам ногу, вонзят в бок кинжал – и примутся воздвигать тюрьму деспотизма пострашнее прежней! Наши наполеончики и доморощенные бисмарки припрягут православие, идею имперского величия, а молодая демократия опять будет загнана в подполье...
- Вы говорите о каком-то новом деспотизме, – тихонько, с приятно-вежливой миной вставил доктор, – а господствует покамест московско-петроградское комиссародержавие: ничего ужаснее и вообразить было нельзя.
- То, что вы изволили заметить, – с покровительственной мягкостью сказал Булкин, – именно и отвлекает внимание от возни реакции, помогает ей организоваться... Господству же большевицких комиссаров, – произнёс он назидательно-раздражённо, – срок отпущен короткий! Их планы чужды корням русской жизни, чей исток – неиссякаемое свободолюбие!
Вандалы марксизма, – употребил выражение гость, – эксплуатируют самое тёмное в инстинктах толпы, превозносят насилие и по-настоящему верят только в него. Но это противно культурному товаропроизводителю, крестьянину-собственнику, сознательному горожанину. Приманка «Грабь награбленное!» скоро перестанет привлекать, народу откроется обман – в котором чересчур, явно чересчур низменного и примитивного...
Байбарин мог бы заговорить об обмане, что всё ещё не открылся народу, а те, кому бы и просветить обманутых, к этим трудам нимало не тяготеют. Но Прокл Петрович лишь замкнуто посматривал поверх головы гостя, болея немощно-горьким молчанием.
Викентий Георгиевич продолжил о том, что видеть в комиссародержавии не «выверт», а нечто долговременное – значит быть, с одной стороны, пессимистом, а с другой – страусом, который прячет голову в песок, дабы не замечать гораздо более гибельной опасности... За столом слушали и ели принятые на поминках блины с мёдом, пока доктор, пригубив из рюмки густо-красного кагора, опять не возразил:
- Многим, разумеется, противно и больно, что над ними вытворяют – ну да ведь терпели и потерпим... – он вдруг приосанился и проговорил глуховато от взволнованности: – Тирания красных не рухнет, если не станут постоянными решительные и отважные поступки, – при этих словах доктор повёл глазами на Прокла Петровича.
Булкин, тоже смотря на него, медленно приподнял брови:
- Вы показали быстроту мысли и безупречное умение её исполнить, – заявил он непритворно уважительно.
Семён Кириллович тут же с живостью обратился к доктору, приглашая поддержать:
- Вы видели штуцер после дела – от него порохом пахло! Так вот... – Лабинцов повернулся к Булкину и к тем, кто был с ним, и стал с новыми подробностями описывать, как тесть, действуя двумя ружьями, первым же выстрелом свалил главаря, обратил команду наглецов в паническое бегство, а главных обезоружил и «взял на месте!»
Булкин, которого инженер ознакомил с острым сюжетом сразу при встрече, терпеливо помолчал несколько минут и произнёс недовольно:
- То, что большевики обречены, не означает прекраснодушного к ним отношения. Я уже заметил вам... вы не должны были отпускать этих двоих.
Семён Кириллович покраснел и вдруг обрадованно покосился на Мокеевну, подававшую смену блюд.
- Покорно прошу прощения, что я за столом о таких вещах... – попытался ответить он гостю с ветреной иронией, но вышло это ненатурально, – вот тут подтвердят, во что был превращён погреб... – Лабинцов с надеждой глядел на Мокеевну.
Та, в негодовании на узников, прямодушно осведомила:
- Отхожее место сделали! А там припасы, вино разных сортов.
- Вина много выпили? – спросил доктор хозяина.
- Им – и думать о вине? Вы только представьте их положение... – начал тот отвлечённо, но Мокеевна упростила:
- От рябиновой штоф пустой до капли остался. И четыре окорока изъели, ровно крысы. Нет чтобы за один приняться и есть.
Семён Кириллович не одобрил осуждения.
- Мы не дали им хлеба и даже воды, – сокрушённо поведал он гостям, – дом в осаде – нам было не до того...
- Перестаньте благодушествовать! – распекающе произнёс Булкин. – Можно было потерпеть до нашего прибытия – мы получили бы от них сведения.
Лабинцов задирчиво оттолкнул тарелку с киселём:
- Ну, знаете ли! – к удивлению присутствующих и, более всех, тестя он сделался неузнаваемо дерзким. – Тогда судите меня военно-полевым судом! – бросил инженер в лицо представителю Комуча.
Люди Булкина оскорблённо-тяжело посуровели, всё зазвенело нервно-магнетическим звоном, предшествующим молнии, но Викентий Георгиевич заговорил без гнева, с тем достоинством, которое так идёт сознанию огромной власти:
- Не забудемте, по какому поводу мы собрались... – он выдержал полную укора паузу, а затем, извинившись перед Проклом Петровичем за «неуместные выяснения», зачерпнул ложкой поминальную кутью.
Впечатление было сильное. Лабинцов пристыжённо потух и тоже стал есть кутью. Доктор, словно только теперь заметив, отличил одну из стоявших на столе бутылок:
- Джанхотский лафит! У вас что же – запасец?
- Последняя, – с виной в голосе сообщил хозяин.
- А я дюжину сберёг! – воскликнул доктор довольно и без нужды громко. – Господа, выкроите время – прошу ко мне!
|
|
