| Игорь Алексеевич Гергенредер - Донесённое от обиженных
|
|
Прочитайте полностью произведение Игоря Гергенрёдера - "Донесённое от обиженных". Книга располагается на нескольких страницах:
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
|
| Донесённое от обиженных-59
|
|
Поздним утром путники сгрузили с подводы поклажу на сельской по виду улице. За сплошным забором стоял дом, крытый жестью, которая в своё время была покрашена, но сейчас имела неопределённо-грязноватый цвет; выцвела, облупилась краска и на умело покрытых резьбой оконных наличниках.
На крыльцо вышла молодая женщина, повязанная платком, всмотрелась поверх забора и с подавленным вскриком кинулась к калитке. Обнимая, целуя мать, воскликнула волнуясь:
- Радости-то, радости! не случилось чего?
- Здорова, не прожилась, а только перехожу на новое место, – заявила Мокеевна.
Дочь с искренним любопытством смотрела на Прокла Петровича и – не успел он представиться – сказала приятно-переливным голосом:
- Добро пожаловать с дороги! – Была она белолицая, пригожая, глаза так и лучились.
Прокл Петрович поблагодарил её с поклоном – церемонно, как оно держалось в народе у старшего поколения.
Подошёл хозяин – средних лет мужчина с тёмными, не тронутыми сединой волосами, подстриженными в скобку по обычаю староверов. Хорунжий знал, что зовут его Евстратом, а дочку Мокеевны – Олёной.
В доме к бабушке подвели внука лет трёх с половиной. Затем мать и дочь вновь обнялись. Пока не исчерпалась радость встречи родных, Прокл Петрович – с видом смущения и любезности – сидел на стуле около русской печи. Хозяин, говоривший басом, бережно и радушно задал тёще вопросы о здоровье, о дороге и, переставив табурет к стулу гостя, присел. Наступил своим чередом момент, когда следовало сделать то, что Мокеевна и сделала, – указала на спутника:
- Хороший, такой хороший человек! Через чего и страдает. Уж уважьте меня... надо его звать по имени-отчеству отца покойного – царство ему небесное.
Дочь с зятем переглянулись, помолчали, а затем кивнули: сперва он, следом – она. Оба как бы согласились, что пожелание матери – самое обыкновенное дело. Они ни о чём не спросили – очевидно, поняв своё о её отношениях со спутником.
* * *
Хозяйка, перед тем как пригласить к столу, покрыла его вынутой из сундука скатертью. Передний угол просторной чистой комнаты занимал киот с потемневшими образами в бумажных цветах. По крашеному полу расстилалась до порога широкая серая дорожка. У стены за отдельным столиком примостился мальчик – ел из деревянной миски варёное мясо и давал кусочки мохнатой, очень по виду старой собачке.
Евстрат указал взглядом на иконы:
- Бога я чту, но к богомольству – не любитель, молитву не читаю. Про себя помолился – и будет.
Олёна сноровисто достала рогачом из печи немалый горшок:
- С дороги-то щей горячих – с варку!
Над полными тарелками закурился парок, щи огненно лоснились круговинками бараньего жира. Хозяин вынул из пузатого графинчика стеклянную пробку, произнёс солидно:
- Самогоночка у меня – как делают понимающие с коньяком – настояна на тминном листу! – твёрдой рукой налил зеленоватые толстого стекла стаканчики. – С приездом! И будем здоровы.
Женщины только пригубили. Неторопливо заработали ложки. Налив по второй, Евстрат сказал с приветливой торжественностью:
- Чтобы, дай-то Бог, установилось прежнее! – и выжидательно посмотрел на гостя. – Правда, милый землячок, не знаю вашего взгляда...
Бывший хорунжий с наслаждением вкушал щи и приостановился не сразу.
- Я вам скажу... – он увидел на блюдце стручки горького перца, положил один в тарелку и, топя его ложкой, объявил: – Коммунисты – гнусь! Учение красных – стряпня для кизячных людей!
Хозяин был явно доволен, особенно ему понравились «кизячные люди». Он повторил выражение и подтвердил удовольствие, подняв кулак с оттопыренным большим пальцем:
- Из чего кизяк делается, с каким духом горит – вот и есть их портрет! Сами негодны на мысль и помогают душить у других то же сравнение жизни. До германской войны за три рубля я брал барана. А в эту весну, при красных, фунт старой муки стоил три рубля.
Гость подхватил:
- В прежнее время, в буфете вокзала, налимью уху получал за сорок копеек.
- Зато подарили нам права-аа! – разжигаясь и играя голосом, насмешливо растянул конец фразы Евстрат. – Пришли ко мне, угнали моих коз и на память оставили бумажку с печатью.
- Коз забрали? – всполошилась Мокеевна.
Олёна кивнула, жалостливо посмотрела на мальчика:
- Не стало Феденьке молока. А уж козла мы откормили – сала в нём было, как в борове.
- Я им показываю мозоли на руках, – тягуче басил хозяин. – У кого забираете? У пролетария?! А они: козы есть – выходишь не пролетарий, а собственник! Без коз, может, и будешь пролетарий, и то мы ещё посмотрим...
Олёна указала на мужа:
- Он их и матернул! – с уважительной гордостью добавила: – Чуть-чуть не увели его.
- Чтоб им пропасть! – Мокеевна тряхнула головой, что-то невнятно бормотнув: в сердцах помянула нечистого. – В Баймаке кто вылез в красное начальство? Один, предводитель-то: бывало, за гривенник говно съест. Человек простой – близко постой: карман будет пустой.
Занявшись щами, оторвалась взволнованно:
- Инженер, у кого я работала, он обдумал за весь посёлок – когда голодуха лезла за пазуху. И пережили зиму-то! Кабы не он – сколько детишек перемёрло б. Матерям взять было нечего – а он, Семён Кириллыч, добился. Дак что после этого? Хотели его тащить на казнь... – и полился живой рассказ о треволнениях, о стрельбе в ночи.
- А наш-то, – не без задора взглядывала она на хорунжего, – одно ружьё при нём и другое, как ахнет! Прямо открыл войну на них! Кто бежать – да от него поди убеги...
Мальчик за своим столиком испуганно и мечтательно слушал, дыша открытым ртом. Наевшаяся собачка спала рядом на полу, точь-в-точь скатка войлока. Евстрат, не пропуская ни слова, тихо велел Олёне налить гостю добавки в опустевшую тарелку.
После обеда повёл его в огород.
- Неплоха бывает у меня чёрная редька, – проговорил с расстановкой, помолчал, глядя гостю в глаза, и произнёс ласково-доверительно: – Пахомыч... – Затем продолжил: – Должна хорошо уродиться... редька-то. Попробуете – со студнем.
По рыхлой перегнойной земле стелились, местами скрывая её, плети тыкв с колокольчиками жёлтых цветков. Горох, пышно завиваясь вокруг натыканных рядами хворостин, молодо зеленел весёлой чащицей. От вида ухоженного участка душа Терентия Пахомовича (будем и мы так именовать героя) исполнилась каким-то трезвым теплом.
- Укропом пахнет.
Хозяин не взял эти слова во внимание, уронил намекающе, подразумевая, что гость при белых имеет нужду в чужом имени:
- И эта, теперь-то, власть – не та.
Пахомыч вдумчиво смотрел на капустную грядку.
- Сказана истина: внизу – власть тьмы, вверху – тьма власти. – Помешкав, произнёс: – Зависимость русских от лжи не даёт что-либо изменить...
От дальнейшего, впрочем, воздержался, и заговорил Евстрат:
- Видели вы, чтобы утка сама пришла на кухню к поварам? А рабочие, нализавшись лжи, попёрли к красным. Не понимали, что обозначают тем самым: «Жарьте нас для будущего пира!» Те, конечно, всемерно довольны и, не зарезав, принимаются у живых выщипывать перья.
Мастеровой будто дал выход ущемлённой хмурой силе:
- При царе я господ не любил. Начальство – ненавидел. Полицию, за глаза, хаял. Налогообложение – проклинал! А теперь... – говорил почти надрывно, – теперь и за то, и за другое, и за третье, за всё тогдашнее я не устал бы землю целовать! Тогда к нам были несправедливы, но потрошить – не-е-ет, не собирались!
- Ну, так тогдашнее теперь наладится, – отозвался Пахомыч с чуть уловимой улыбкой в голосе.
- Счастливых надежд! – сказал с тоскливым сарказмом Евстрат. – Слыхали о законе «Реквизиции для военных нужд»?
Он имел в виду приказ, дававший военным, к примеру, право конфисковывать у спекулянтов грузы, что занимали необходимые для снабжения фронта вагоны. Мера обеспечила начальство винами и коньяком, провозимыми с Дальнего Востока. Прочие же товары, после жирной «подмазки», благополучно оставались в вагонах.
- Взятки и при царе брали, но чтобы так похабно... – Евстрат сжал кулак и притиснул к груди. – Вот тут бурлит и гложет – спасу нет!
Рассказал, как у сукновалов ремесленной артели была конфискована шерсть и продана хозяевам фабрики. И разве это единственный случай? Чины военно-хозяйственного управления за казённые деньги вовсю скупают хлеб, чтобы вызвать его нехватку и нажиться на распродаже, как уже наживаются на торговле дровами, для чего реквизируют у лесорубов лес. Начальники, большие и малые, знают одно: искать поживу, роскошествовать, кутить по ресторанам – искалеченные же на фронте солдаты и семьи погибших не получают никакого пособия. А при царе – получали!
- И разве тогда, – продолжал Евстрат в неотпускающем злом азарте, – поутру встретишь офицера под мухой? А теперь ходят с красными рожами – хоть прикуривай! Почему они не на фронте? Отродясь в нашем городе столько офицеров не было. Обсели тыл, как лягушки болото.
|
|
