| Игорь Алексеевич Гергенредер - Донесённое от обиженных
|
|
Прочитайте полностью произведение Игоря Гергенрёдера - "Донесённое от обиженных". Книга располагается на нескольких страницах:
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
|
| Донесённое от обиженных-67
|
|
Яркость рассвета, какой предварялся ясный тёплый день, не соответствовала настроению Пахомыча, шедшего через двор с тем, чтобы заняться уборкой на улице. Он ступил в арочный ход, когда проём впереди, заливаемый солнцем, закрыла тень и фигура, что показалась сейчас какой-то непомерно широкой, двинулась навстречу.
- На ловца и зверь бежит! – сказал Лукахин, подходя к хорунжему вплотную.
- Неужто на дело? – спросил тот. Узнав от Мокеевны об удаче красных, он понимал, что теперь нападение на штаб обречено.
- Еду с грузом на склад, – сообщил Никодим. – Езжайте со мной – по дороге расскажу...
Бородатое лицо Лукахина не казалось выразительнее обычного, голос звучал мрачно, но таким он бывал почти всегда. Пахомыч с видом усердного дворника, который отправляется по делу, поспешил к подводе, влез на облучок вслед за кучером; тот дёрнул вожжами, лошадь пошла.
- Дудоладова... этой ночью убили, – Никодим добавил: – Н-но! н-но! – понукая без причины лошадь.
Помолчав, хорунжий заметил:
- Сытая кобыла. Что значит – когда возчик фураж возит!
Лукахин с коротким мычанием выдохнул воздух:
- И сильны вы характером!
Поправив на голове выгоревший дозелена картуз, стал рассказывать:
- Я у него был вечером... от него только-только вышла полюбовница, ну, которая в штабе на машинке печатает. Он мне передал про её разговор. Она ему: белым город теперь не взять, пустое ваше дело, нам с тобой надо с деньгами скрыться... А он ей отвечает и этот ответ мне изобразил. Свобода, говорит, – алтарь, а это – и показывает себе на грудь – моя жизнь! И я, мол, глазом не моргну перед жертвой.
Хорунжий, чувствуя, что от него ждут отклика, сказал:
- С первого взгляда на такого я бы не поверил. А с такими, между прочим, как раз и бывает.
Никодим тряхнул вожжами:
- Н-н-но! – Душевное движение выплеснулось возгласом: – А какой был хват!
Затем рассказ продолжился:
- Ну, он мне толкует, что она, мол, на него глядела во все глаза, а под конец кинулась на грудь... Ладно. Стали мы с ним о деле. Он сказал – наши днями опять начнут наступать, и мы сделаем налёт. Вышел я от него и не успел далеко отойти – стрельба. Побежал я в обратку... Черти эти рыщут перед домом, а внутри перепалка – как из решета сыплется... Вынесли его, покойника, и кинули наземь, пока подъедет колымага.
Хорунжий в мысли о слежке извострил зоркость.
- У него были списки?
- Всё в голове держал! – уважительно произнёс Лукахин. – И баба не вызнала у него о других. – Он заметил внимание спутника к улице: – Глядеть и я гляжу... нет, не следят! Да они бы сразу и взяли.
«Много ли минуло?» – угрюмо сказал про себя хорунжий, представляя, как в ЧК исследуют всё добытое при обыске.
Никодим с ненавистью и отвращением сплюнул в сторону:
- Выдала сатана блудливая! Вертихвостки – надо им – и схимника улестят.
«Ну тут-то сатане особо изощряться не пришлось», – подумал хорунжий, отдав вместе с тем дань мужеству убитого.
Подъехали к складу. Пахомыч подождал у ворот, когда Никодим вернётся с порожней телегой. Тот вёз его назад к дому, и хорунжий, пощупывая взглядом фигуры прохожих, мыслью упирался в одно: ничто уж теперь ему так не поможет, как молитва.
- Вы бы что сказали, если бы вас просить на место Дудоладова? – обронил Лукахин.
«Боже, пронеси мимо чашу сию...» – подумалось Пахомычу. Он заговорил устало, но настойчиво:
- Людей ваших я не знаю. Что можно теперь путного сделать – не знаю тоже! Но если и впрямь без меня некому – приму.
Лукахин повернул к нему лицо – Пахомыч увидел обмяклые в красноте бороздки у глаз, горящих каким-то строгим, твёрдым умилением.
- Неотступный вы человек! – сказал Никодим вдохновенно. – Я зачем спросил... чтобы уж ни в какую не сомневаться!
Пустая подвода глухо погромыхивала по мостовой, мокрый круп лошади серо лоснился.
- Я некоторых знаю и спрошу, – говорил Лукахин, держа вожжи, – если будут согласны действовать, я за вами приду. А если нет... – он, казалось, забылся, а потом произнёс: – Не стоит село без праведника!
- А если порушилось, то и правду поднять некому, – в тон ему вставил Пахомыч.
- Ой ли? – будто кому-то третьему насмешливо бросил Лукахин. – Что упало, то поднимется... – произнёс с выражением таинственного намёка. – Человек, который много раз с жизнью простился и в любой миг её за дело положит, должен жить. Черти будут тешиться, что все обиженные, какие не на небе, сидят в покорстве, а он будет всё знать и оставаться недоступным...
Хорунжему представился то ли Никодим, то ли он сам в образе неистового в терпении ветхопещерника: на сухой с натянувшимися жилами шее – цепочка с большим тяжёлым крестом, свалянные волосы спускаются до середины груди.
«Благословением Твоим пройду невредимо перед львом, сниму с плеча скорпиона, перешагну через змия...»
- Отсюда вы уже сами до дома дойдёте, – сказал Лукахин голосом трезвой деловитости. – А мне теперь особенно надо поспевать в срок – чтобы было доверие.
Они расстались. Для Пахомыча потянулись часы, когда он ждал прихода чекистов то с холодной решимостью, то в нестерпимо-горячечном нетерпении, то с душевной судорогой восторга. От раза до раза хватка приступа приотпускала, тогда он слушал в себе: «Всегда радуйтесь, непрестанно молитесь, за всё благодарите: ибо такова о вас воля Божия». Не щадила бессонница; он открывал фортку и вдыхал ночной воздух с такой жадностью, как если бы все дни сидел взаперти.
В третью подобную ночь приметил во тьме над крышами шевеление каких-то отсветов, там, куда они не доставали, мгла казалась особенно густой, загадочно-караулящей. Постаравшись не разбудить Мокеевну, оделся; ноги несли из дому. Со двора он увидел суровое зарево в полнеба. На улице слышался безостановочно-дробный стук колотушек: так оповещали сторожа о пожаре и при царе Николае, и при Екатерине...
Проехал, тарахтя, грузовик с красноармейцами, следом пробежало не менее роты. Пахомыч пошёл к месту пожара, то и дело обгоняемый резвыми людьми, чей вид намекал на предвкушение поживы. Зарево угрожающе колебалось; снизу взмывал раскалённый свет, смолисто вскипали клубы дыма.
Пылали огромные хозяйственные строения, кувыркаясь, отлетел в сторону багровеющий лист кровельного железа. Пахомыч увидел, что напротив, на взгорке, окна советского учреждения словно налились кровью.
Толпился народ, ближе не пускали военные; на огненном фоне вскидывалась струя воды из слабого насоса. Пахомыч остановился рядом со стариком, одетым в кафтан с блестящими пуговицами и высокой талией: при царе в таких ходили приказчики из отставных, продавцы сбитня или товара с тележек.
- Водовозов надо больше! – поделился с ним мыслью Пахомыч.
- Водово-о-зов... – пропел слово мещанин, смерив собеседника хитро-усмешливым взглядом. – Сено порохом горит!
На глазах запасы корма для гарнизонных лошадей ушли дымом. Не удалось спасти от огня и сарай с попонами, сбруей.
На другой день Мокеевна рассказала услышанное в столовой: пожар устроил возчик, который доставлял фураж и был знаком охране. Одного охранника он зарезал, а потом, чтобы поджечь сараи с разных концов, застрелил из револьвера ещё двоих. Когда поднялась тревога, стал стрелять из захваченной винтовки в команду, которая приехала тушить. Она потеряла несколько человек убитыми и ранеными, его, наконец, достали пулей – да было поздно.
Хорунжий, с ночи молившийся за раба Божьего Никодима, спросил, не выяснено ли чего о личности возчика? Мокеевна, подумав, не припомнила, чтобы его личность больно-то занимала красных командиров. Ненавистник советской власти, какие то тут, то там поднимают восстания. По виду, сказали, вроде бы раскольник. Стрелял-де, старый бирюк, метко. За вред, какой он нанёс, с него б, мол, с живого кожу лентами поснимать.
- Стало быть, Господь его в рай определил! – заключила Мокеевна.
* * *
Вскоре Пахомыча и её пригласил в гости Евстрат. Лучшим, чем смог он попотчевать, была квашеная капуста: ядрёная, сочная, приятно сладковатая. Когда встали из-за стола, хозяин – хотя Олёна, а от неё и Мокеевна всё уже знали – повёл гостя в уединение в огород. Сообщив, что на грядках высажен лук, тихо продолжил: в общине староверов известно, какой человек спалил фуражные запасы красных. Казак из станицы Изобильной. Община посылала людей к кладбищенскому сторожу – выкупить тело, чтобы перезахоронить по обряду в подобающем месте. Да сторож побоялся риска.
- Цена его привлекает, буркалы от жадности маслятся – а страх поперёк лёг! – передавал Евстрат. – Если б, говорит, кого другого, я бы со всей душой. А этого они так люто кляли, когда закапывали! Узнают, что отдал – самого живьём зароют.
|
|
