| Игорь Алексеевич Гергенредер - Донесённое от обиженных
|
|
Прочитайте полностью произведение Игоря Гергенрёдера - "Донесённое от обиженных". Книга располагается на нескольких страницах:
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
|
| Донесённое от обиженных-69
|
|
Между тем подошло лето, Евстрат ремонтировал мотор лодки, принадлежащей главному чекисту губернии, и тот вспомнил:
- Ваш знакомый или родственник... по твоей просьбе он в сторожах – религиозный фанатик?
В ту пору религиозные люди, тем паче фанатики, советскую власть не боготворили, и определение (да из чьих уст!) обещало последствия маловесёлые. Мастеровой, побледнев, сказал, что «богомольства» за Пахомычем не знает. Вечером разговор был передан хорунжему, и тому стало очевидно: до разрешения вопроса уже не уйти из-под невидимой лампочки. Тайные перезахоронения исключались: их прекратили ещё раньше и, как оказалось, не напрасно.
Совершая обходы вверенных ему пространств, осматривая однообразный намозоливший глаза ландшафт, хорунжий знал, что в его домишко заглядывают – пошарить по углам, запустить щуп под гробовые доски пола, – и размышлял над положением.
В мороз ранней зимы, когда крики воронья кристально отчётливо разрезали стеклянную стынь воздуха, в домишко вбежал парень в шинели с малиновыми петлицами ГПУ (разросшейся недавней «чрезвычайки»). Пахомыч узнал в нём шофёра одного из грузовиков, чьи рейсы способствовали расширению кладбища. Парень смотрел с нехорошим цепким лукавством:
- Погреться я, – и уселся на табурет у печки, с развязной щеголеватостью вытянув ноги в яловых сапогах.
Пахомыч, учтя, что в кабине грузовика, нагретой мотором, не холодно, понял: шофёру скучновато ждать в одиночестве, когда привезённая бригада завершит своё дело.
- Что, дед, вымаливаешь царствие небесное? – парень хохотнул натянутым горловым смешком. – Надеесся из могилы туда скакнуть? – Сапоги от печного жара отпотели, шофёр игриво подёргивал ногами.
Хорунжего проняло трепетом того решающего момента, когда надобно откликнуться на тихий зов наития и, положась на волю Божью, сорваться в риск. Он открыл дверцу печи, лопаткой отправил в жерло порцию угля:
- Вот что я скажу тебе, молодой человек. Когда я занимался истопкой, товарищ комиссар Житор Зиновий Силыч надо мной насмешкой не баловался.
Лицо парня стало глуповатым от неожиданности:
- А?.. Он знал тебя?
Первый вожак красного Оренбурга был чтимой легендой, а Пахомыч произнёс его имя и отчество с такой убедительностью родства.
- Знал он меня серьёзно и внимательно – как я протапливал печи в его кабинете и заседательном зале, – проговорил растроганно хорунжий.
- И какой он из себя был? – копнул шофёр в желании услышать общие разглагольствования. Ему было бы приятно, обнаружься, что старик привирает о знакомстве с прославленным комиссаром.
- Какой из себя? – хорунжий задумчиво улыбнулся, видя запечатлевшееся в памяти. – Ростом в меру, на ногу лёгкий, скорость у него во всём... Взволнуется, заговорит... и возле рта – морщинки. А видом – моложавый.
Опускаясь на табуретку, Пахомыч качнул головой, словно в ожившем восхищении тем, о ком рассказывал:
- Втолковывать умел горячо – аж на подбородке жилочка дрожит! Он руку к тебе вытянет: «Я прошу вас поня-а-ть...»
- К тебе? И чего – понять? – вырвалось у парня с досадливым изумлением.
- А то, что мы, старые люди, можем беспримерно помочь заре нового, то есть освобождению сознания.
Гость оторопело шмыгнул носом: «Старику таких слов не надумать – слыхал вживую! Набрался около комиссара политграмоты, ухват печной».
Пахомыч сидел на табуретке напротив, глядя мимо пришельца, будто в дальнюю свою даль:
- Если мы, старики, при нашей долгой жизни в обмане, его, обман-то, выведем на свет – как тогда и молодым не освободиться? Именем Бога сколько попы ни прикрывай подлог и фальшь, сколько ни делай святых – а убеждение стариков будет бить метко. Надо только понять весь вред фальши – как от неё шло и обострялось разделение, умножалась несправедливость, делалась тяжелее отсталость...
- Это перед тобой Житор такие речи держал? – воскликнул шофёр в недоумевающей искренности.
- Надо очень понимать важность его жизни и как он не мог, чтобы само его сердце передо мной не выразилось, – проговорил хорунжий со значением, словно в строгой почтительности к памяти комиссара.
«Ещё б не важность жизни, если весь митинг был в его руке! – подумал шофёр, подростком запомнивший навсегда митинги революции. – Ему и минута служила в угоду: видать, делал репетицию, когда старик печи топил».
Пахомыч будто заглянул в мысли гостя:
- Да... бывало, так же с ним сидим друг перед дружкой, и он мне втолковывает – надо, дескать, вопреки внушениям попов возмутиться на обман всем своим нутром, и через это придёт вера в зарю...
«Пламенная вера в зарю новой жизни», – вспомнилось шофёру повторяемое на политзанятиях. У него возникло к старику подобие симпатии: из-за того что дед, оказавшись «правильным», ему первому поведал то, чем теперь можно будет впечатлять слушателей. Гость склонился на табуретке слегка набок, положил ногу на ногу; сапоги просыхали в тепле, и домик наполнился приятным душком дёгтя. Настроенный душевно-пытливо, шофёр намеревался обогатиться занимательным для слушателей.
- Вы вот скажите, – перешёл он на «вы», – как товарищ комиссар стрелял из маузера? Хорошо?
- Этого я не видел и не знаю, – ответил Пахомыч с твёрдостью человека, крайне щепетильного в отношениях с правдой. – Верхом он ездил хорошо – было на моих глазах. Сказал мне, что выучился в ссылке, в деревне.
- А шашка у него была? Рубился?
Гостю не дали услышать ответ – снаружи разнёсся призывно-раздражённый крик. Похоронная бригада возвратилась к грузовику. Парень, махнув Пахомычу рукой на прощанье, выскочил из домика так поспешно, что и дверь не затворил как следует.
Когда старший бригады, недовольный его отлучкой, влез в кабину, шофёр незамедлительно начал с услужливой улыбкой:
- А старика этого я размота-а-л!.. Он у Житора, у Зиновия Силыча, – имя, отчество постарался произнести привычно, как Пахомыч, – у товарища комиссара в обслуге служил истопником...
Храня вид презрительного равнодушия, слушатель, на самом деле, был развлечён рассказом:
- Я деду запустил про религию, а он её, религию, как пошёл крыть в душу, в мать!.. Я сам матершинник, но таких скверностей и похабства не слыхал. Во-о смехота-аа...
- С чего он так расходился? – не стерпел собеседник.
- От злости, что вся его жизнь, как он в церкву ходил, ушла в обман. А товарищ Житор, говорит, мне открыл глаза, старому дураку. К ночи от дел освободится, комиссар-то, и сядет разутый – ноги к печке, – я ему портяночки чистые, и он мне втолковывает... Во-о человек был! Выезжал на фронт и после просит ему шашку поточить. Я гляжу – на ней кровь присохла. Он мне скажи: водил эскадрон в атаку, пришлось показать ребятам рубку на скаку. Семь беляков порубил...
|
|
