| Игорь Алексеевич Гергенредер - Донесённое от обиженных
|
|
Прочитайте полностью произведение Игоря Гергенрёдера - "Донесённое от обиженных". Книга располагается на нескольких страницах:
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
13
14
15
16
17
18
19
20
21
22
23
24
25
26
27
28
29
30
31
32
33
34
35
36
37
38
39
40
41
42
43
44
45
46
47
48
49
50
51
52
53
54
55
56
57
58
59
60
61
62
63
64
65
66
67
68
69
70
71
72
73
74
75
76
77
78
79
80
81
82
83
84
85
86
87
88
89
90
|
| Донесённое от обиженных-79
|
|
В редакции Вакера ждала благодарность за «боевитость, оперативность и живой показ ратного труда защитников Родины». Ради подобных плюсов он был готов и далее пересиливать страх ранения и смерти, продвигаясь по изрытому воронками дымному полю войны к венцу личной удачи: к руководящему положению, к известности, к славе. Его командировали под Ельню, где советские войска наносили противнику контрудар, и, хотя наступление в конце концов захлебнулось, он успел дать в газету несколько репортажей о первоначальных успехах. В августе выехал в Одессу – написать о том, как Красная Армия срывает попытки германо-румынских захватчиков подойти к этой военно-морской базе. Маршрут корреспондента пролегал через Саратов, чем Юрий и воспользовался, чтобы, сделав здесь остановку, навестить отца и мать в недальнем городе Энгельсе – столице Автономной республики Немцев Поволжья.
К особнячку родителей подходил вечером, когда садящееся солнце ещё продолжало жечь лицо каким-то пыльным, утомительным светом. За калиткой рванулась, лязгнув цепью, собака, разразилась басовитым яростным лаем. Заглянув за ограду, Юрий увидел, что это не овчарка, которая знала его, а другой крупный, но беспородный пёс. По цементированной дорожке спешила мать. Она загнала кобеля в конуру, воскликнула по-немецки: «Боже, мой сын!» – обняла и поцеловала Юрия в обе щёки, после чего он тоже поцеловал её в щёку и полюбопытствовал, а что с прежней собакой? Мать объяснила: отец, дабы «показать пример», отдал овчарку военным. «В караульный полк», – догадался Вакер. Он посмотрел по сторонам, стараясь подметить связанные с войной изменения... Как и в прошлое лето, из поливального устройства побрызгивала веером вода, орошая розарий под окнами; поодаль от боковой стены дома тянулись рядки вьющейся спиралями фасоли; на ступенях крыльца лежали резиновые коврики, а на самом крыльце занимал своё всегдашнее место половик.
В доме, предварительно осведомившись у матери, одни ли они, Юрий спросил многозначительно: какой стала теперь жизнь?
- Всё хуже и хуже. Русские нас ненавидят. Так было и в прежнюю войну, – отвечала мать с безотрадной интонацией. – И что толку, что у нас своя республика? Слышно много нехорошего. Говорят – если германская армия подойдёт близко, русские нам отомстят... – на её замкнутом лице появился странный румянец.
- Не надо так беспокоиться, – утешающе сказал Юрий, – отец – большой начальник! Паёк у него, конечно, генеральский, а?
Этого мать не знала.
- Молочных поросят теперь и для него нет, – заметила, как и прежде, по-немецки и всё тем же тоном суровой угнетённости. – Но Волгу у нас ещё не забрали: есть стерлядь, есть икра.
Вакер не замедлил отдать должное и тому и другому.
* * *
Принимая душ, он услышал, как на улице остановилась машина. Накинув отцовский халат, вышел в коридор навстречу возвратившемуся домой Вакеру-старшему. На сей раз тот не просто обнял сына, как делал обычно в его приезды, а положил ему руку на голову – словно собирался было взъерошить волосы, но раздумал.
- На какое время ты к нам? – спросил он по-русски. – Мы завтра вместе позавтракаем или, возможно, и пообедаем?
- Только позавтракаем, – Юрий со вздохом развёл руками.
- Ты сильно загорел и похудел, – одобрительно проговорил отец. – Даже бабы не могли сделать тебя худым до такой степени.
Вакер-старший и сам не отличался дородностью. Объёмистое в торсе тело оставалось жилистым в неполные шестьдесят; лоб, однако, прорезали глубокие морщины, и педантично подровненные «проволочные» усики были, как и виски, не тёмными, а серебристо-серыми. Юрий прошёл за ним в его комнату, где отец опустился в дорогое почерневшее от времени кресло красного дерева. Сын сел в другое, попроще.
- Как тебе служится? – с пытливым интересом спросил Иоханн Гугович.
Юрий справедливо считал отца человеком весьма неглупым, с детства ставил себе в большую заслугу, когда удавалось его обмануть или что-то скрыть от него. Сейчас, однако, разговор требовал определённой откровенности.
- На фронте не каждый суёт нос во все мои документы, – начал он тихо, с расстановкой, – а по фамилии необязательно признают немцем. Скорей, принимают за еврея. Но я-то ни на миг не забываю, каким взглядом на меня могут посмотреть – узнав, что я немец. Я чувствую себя уязвимым. Служить стараюсь, но постоянно давит – какая я удобная мишень для завистников, для любого, кому будет не лень куснуть меня.
Небольшие напряжённые глаза отца выразили понимание. Иоханн Гугович подумал и высказал: дело всё же не столь уж плохо – он ожидал, что сына уже кусали и кусают.
- Ты жалуешься на судьбу, а поможет только терпение, – сказал он с не совсем удавшейся уверенностью. – Надо не упускать ничего, что можно сделать в нашем положении. Я отдал Рекса, прекрасную собаку, в часть внутренней службы. Немцу теперь не к лицу держать немецкую овчарку. Мой заместитель узнал и тоже свою отдал. Один наш сотрудник, немец, имел не овчарку, а эрдельтерьера – пожертвовал фронту. Собаки очень нужны службе связи...
У Юрия было ощущение, что отец, медля, ходит около главного. То, что в последнее время путало, морочило, терзало, – подтолкнуло к вопросу:
- Папа, ненависть к немцам растёт и поощряется... насколько это затронет нас?
Иоханн Гугович не вздрогнул от неожиданности. Много бы он дал, чтобы ошибиться в ответе. Спешить с ним не стал. Поинтересовался фронтовыми впечатлениями сына. Тот, подлаживаясь под методу отца смотреть на вещи, заговорил с обстоятельностью:
- В армии нет должного учёта и контроля. Начальство не знает, сколько у него в автобатальоне исправных машин. К автомобилям иностранных марок обычно не хватает запчастей: и никто не удосужится узнать – каких именно. Везде, где я побывал, не укомплектованы обозы. Даже когда достаточно лошадей – нет упряжи и повозок. Часто видишь двуколки, какие остались с первой мировой войны. Обеспечение боеприпасами, техническими материалами сплошь и рядом срывается. Командиры не хотят посылать машины за необходимым – они, как правило, назад не приезжают.
Вакер-старший заметил с вялым сожалением:
- Нелюбовь к порядку – не секрет. Но была надежда, что помогут строгость, страх.
- Помогают слабо, – возразил Юрий. – Дезертирство процветает. Я слышал – командиры спарывают знаки отличия и бегут с поля боя. Я знаю достоверно – полк почти в полном составе сдался противнику...
Иоханн Гугович, размышляя, усмехнулся:
- Русских надо знать и хорошо знать. Все они не сдадутся, нет! Беспорядки, нерадивость, бестолковщина у них были всегда – но всегда была и храбрость.
Сын вставил, что о храбрости русских он и сам может рассказать. Дело в ином... Решившись, едва не привстав с кресла, он прошептал:
- А если они не хотят драться за эту власть, за эти порядки?
Отец, хотя никто их не слышал, потемнев лицом, погрозил ему пальцем:
- Они будут драться! Они не потерпят чужой силы. А Гитлер действует только силой.
- Он – тип районного масштаба, – ввернул Юрий, зная, что отцу это понравится.
- Можно и так сказать. Он судит однобоко о непростом. Думает, что если Россией правили цари-немцы, если её армиями командовали немцы-генералы, её флотом распоряжались немцы-адмиралы, то... – Иоханн Гугович запнулся, достраивая фразу; получилось не очень гладко: – то этот народ самой судьбой подготовлен для германского хозяина.
- Но это было бы слишком просто! – продолжил он, возмущаясь наивностью Гитлера. – А Россия – о-ооо, как непроста! Никакие простые решения не подходят к русским. Им надо показать хитрость и тонкость, чтобы вызвать их уважение. Над тем, кто просто силён, кто просто свиреп, они посмеиваются. С ними нужно уметь заигрывать, нужно уметь угодить им. Но Гитлер всё видит с одного боку! Есть на Волге республика немцев? Да, есть. Немцы живут здесь на своей земле – на той, которую им дала русская императрица Екатерина. Она дала им землю, а российская власть, которая свергла царей, дала немцам республику! Так – несмотря на междоусобицы, несмотря на революцию, – в России были признаны право и положение немцев. Вот о чём кричит Гитлер... – Иоханн Гугович сокрушённо покачал головой.
«Странно было бы, если бы Гитлер об этом молчал», – хмыкнул про себя Юрий.
- В Германии внушается, что, идя вглубь России, германская армия идёт к немецкой земле, – мрачно сказал отец.
«А разве это не так?» – вырвалось бы у Юрия, не будь обстановка столь малоподходящей для иронии. Отец, казалось, угадал его мысль:
- Самое страшное, что это – правда... Если смотреть с одного боку! – строго сделал он оговорку. – Но как ни смотри: Немреспублика есть Немреспублика. В прошлом Россия не могла без немцев-царей, во всей своей жизни не обходилась без немцев – и после революции не обошлась без нас. В войну с Германией эта правда очень опасна... очень обидна для России. Поэтому нас заставят заплатить. Хотя мы и невиновны... – он так растрогался, что его глаза повлажнели.
Юрий был весь внимание.
- Он... – произнёс отец с глубоким почтением, и сын понял, что это о Сталине, – он – разумный администратор и потому не оставит нас на нашей земле. Это – обязательное, чем Москва должна ответить Гитлеру. Без нас Москва всё равно не обойдётся, но на нашей земле она не может нас оставить, – Вакер-старший, словно покоряясь судьбе, потупил взгляд. – И – второе... – сказал он морщась, ибо говорить было неприятно, – в войну народ должен ненавидеть врага так сильно, как только можно. Если всем объяснять, что немец-фашист – злейший враг, но советский немец – друг, ненависть не будет столь крепкой. Само слово «немец» должно вызывать в народе злость, как слово «фасс!» вызывает ярость служебной собаки.
Юрий всё это знал и сам и мог бы прочесть отцу лекцию о методах психологической обработки. Он спросил о том, что его мучило:
- Так... когда?
- Не сегодня-завтра! – тотчас понял Вакер-старший. Он и сын пристально смотрели в глаза друг другу.
- Не делай этого... – угрюмо-намекающе сказал отец. – Я говорю не потому, что мне предъявят счёт...
- А тебе не предъявят? – не сдержал злого задора Юрий.
- Наверное, да. Но не надо преувеличивать, какой будет счёт. Ты давно уже взрослый человек, я не вожу тебя за руку... – Иоханн Гугович произнёс с выражением прямоты: – От того, что ты задумываешь, тебе будет много хуже, чем мне!
- Не понимаю твоих догадок, – счёл нужным уклониться Юрий.
- Хорошо. Я буду говорить, а ты слушай. Германия понесёт поражение, как и в ту войну!
- Ты не видел, что делается на передовой! Между соединениями нет связи. У командиров нет карт местности. Нет доверия и взаимопомощи между родами войск. Нет спасения от германской авиации. Германцы окружают целые группировки...
- Зато русским есть куда отступать, есть куда эвакуировать промышленность. И есть из чего производить всё нужное для войны. Сколько здесь одних только металлов! А нефти? Здесь всё – своё, и его много. А что есть у Германии? Она мала и она природно бедна. А бедность никогда не победит богатство! Да, у русских дело идёт через непорядок, через бестолковщину – но идёт. Недаром Бисмарк говорил: «Русские долго запрягают, зато быстро едут!»
- У германцев – организованность, боевая выучка, каких не было при Бисмарке, – сказал Юрий.
Вакер-старший не смутился. Никакая выучка, наставительно произнёс он, не заменит материальных ресурсов. И не защитит от такого врага, как Великобритания с её богатейшими колониями. Германия не смогла вторгнуться в Англию, не может защитить Берлин от налётов англичан. Какой абсурд – надеяться, что Германия разобьёт и Великобританию и исполина-Россию.
- Пусть победа германцев, – как бы соглашаясь, начал Юрий, – окончательная победа... маловероятна. Но практичность учит действовать по данной обстановке. Как она складывается для тебя? для меня?..
Иоханн Гугович потускнел.
- Наших немцев и в... и в других местах, – выговорил он, – надо будет организовать на труд, управлять ими, проверять. Кто это сделает лучше, чем такие, как я? Разумная администрация, когда столько людей требует война, когда для всякого дела не хватает знающих, не откажется от нас. Меня не поспешат отправить на пенсию, – он несколько оживился. – Да, – сказал с сожалением, окидывая взглядом комнату, – такого дома у меня уже не будет. Но без квартиры, без колбасы не оставят.
- Значит, я могу не беспокоиться за тебя? – спросил сын с тонкой иронией.
Отец её почувствовал.
- Давай за тебя побеспокоимся... – казалось, он усмехнётся, но он не усмехнулся. – Можно ли исключать, что ты... – он помедлил и закончил наивно-изумлённо, горестно, – попадёшь к германцам? Вот ты едешь на фронт, и это может случиться... – глаза его остро блеснули. – Германцы учтут, что ты немец, тебе предложат работу. Какую?
Юрий, внешне никак не реагируя, смотрел мимо него.
- Ты недостаточно знаешь немецкий язык, чтобы работать германским журналистом, писать для германской публики, – хмуро-серьёзно, как о досаждающей правде, сказал Иоханн Гугович. – Тебе остаётся работа только в русской среде. Да, германцы будут ставить тебя выше русских. Но любой германец, слыша твой акцент, будет смотреть на тебя сверху вниз. А когда Германию разобьют, ты окажешься не просто пленным, как германцы, – ты разделишь участь русских изменников.
- У меня нет в мыслях того, о чём ты говоришь, – Юрий улыбнулся недоумевающе-снисходительно, как улыбаются, слыша странность, – но о моей участи, – продолжил он невесело, – участи здесь, я думаю.
- Надо выслуживаться, как... – отец прибегнул к образу, – как вставать на цыпочки, когда под тобой накаляется железо. Надо во всём – и в мелком! – показывать свою преданность, свой патриотизм! Надо быть патриотом и работником заметнее остальных. Тогда тебе могут, как исключение, изменить национальность. Я знаю – это редко, но делают. И ты, парень способный, добьёшься немало от войны.
* * *
Мать, легонько постучав, внесла на блюде открытый пирог с клубникой, называемый «кухэн», молча поставила на стол и, показывая всем видом уважение к разговору мужчин, ступая торопливо и старательно-тихо, вышла. Иоханн Гугович встал и, взяв с блюда нож, отрезав от пирога кусочек, на широком лезвии протянул сыну:
- Ешь. Когда ещё ты попробуешь наш кухэн, – впав в сентиментальность, он вспомнил пирожки с тыквой, другие народные немецкие кушанья. – Во мне живёт национальное, – проговорил прочувствованно, – а в тебе, наверное, уже почти нет.
Юрий попытался не согласиться, но отец прервал:
- Не надо неправды. Тебе не по вкусу наша свинина с кислой капустой.
Сына в самом деле не приводило в восторг это жирное яство. Иоханн Гугович, удовлетворённый своим удачным доводом, перешёл к предмету рассуждений:
- Как я, любя наше немецкое, могу быть на стороне России против Германии? Историческая судьба! – он поднял указательный палец, после чего устало расположился в кресле. – Судьба делает наши жизненные интересы такими, какие они есть. Если я поеду в Германию, то разве – как бы я ни нуждался – хоть какой-то германец уступит мне что-то против своего жизненного интереса? Совершенно так же и мы не можем поступать иначе.
Юрий сказал себе, что отец, при всём его уме и сметке, не стесняется предельно доступных суждений.
- Когда мы раскулачивали немцев, ты думаешь, сердце оставалось как камень? – со строгой грустью спросил Иоханн Гугович и, закрыв глаза, отрицательно помотал головой. – Но жизнь даёт тебе задание, и знаешь одно: сделать лучше других. Русский может не всегда усердно раскулачивать русских. Но немец должен быть к немцам беспощаднее, чем начальник другой нации. К этому очень внимательны наверху.
Юрий услышал рассказ о том, какое особенное, даже на взгляд отца, рвение в раскулачивании соплеменников показал некий Мецгер. На него обратили внимание и, как истого, опытного службиста, направили в русский район.
- Так что он там сделал? – отец усмехнулся. – Усыновил ребёнка тех, кого проводил подыхать, где... где раки зимуют.
- Уполномоченный по раскулачиванию и – усыновил... – сказал Юрий с сомнением.
- Представь себе! – Иоханн Гугович слегка порозовел от возбуждения. – Кто узнал про это, ждали – он сам полетит туда, куда Макар телят не гонял. А его – что ты думаешь? – повысили! Если бы немец усыновил ребёнка кулаков-немцев – было бы нехорошо. Но что немец усыновил русского ребёнка, там понравилось, – отец указал большим пальцем вверх. – Мецгера взяли в Москву!
«Вот уж кому, – подумал Юрий, – переменят – если уже не переменили – национальность». Он похвалил себя, что в своё время не посчитал за ненужную мелочь позаботиться, дабы у него в паспорте стояло не «Иоханнович», а «Иванович». В ту ушедшую пору он, наверное, употребив усилия, сумел бы и устроить запись в графе – «русский». Сейчас, обострённо досадуя, вспоминал, почему не попытался это сделать? Во-первых, тогда он знал немало видных немцев, чьей карьере национальность не помешала. Во-вторых, было известно: его отец – один из руководителей Немреспублики, семья немецкая; и то, что сын, оказывается, «русский», возбуждало бы вопросы.
|
|
