| Игорь Алексеевич Гергенредер - Грозная птица галка
|
|
Прочитайте полностью произведение Игоря Гергенрёдер Грозная птица галка. Вся книга расположена на нескольких страницах:
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
|
| Грозная птица галка - 10
|
|
Заслоны красных нам больше не встречаются, но неприятель настойчиво наступает на пятки. Сегодня спозаранку наш батальон удерживает позицию на опушке осинника, обеспечивая отход основных сил. После неудавшейся атаки красные залегли в поле, постреливают в нас с расстояния около версты.
Я пристроился за упавшей трухлявой осиной. Рядом - Санёк с "льюисом". Шерапенков влез на дерево в десяти шагах поодаль: хочет подстрелить командира красных.
- Старается, - многозначительно говорит Санёк об Алексее, достаёт из-за пазухи сушёную воблу, колотит ею о ствол пулемета, чтобы легче отстала чешуя. - Об чём он тебе калякает?
Зная, что Санёк ехидно посмеётся, скажи я ему о любви Алексея, молчу об этом. Уклончиво отвечаю: говорит, мол, ему хорошо среди нас.
- Хорошо? Ему?!
- Ну да! Раз мы воюем за свободу народа, свою жизнь кладём... И вообще, мы - Божьи люди.
- Чего-о-о? - у Санька тревожно-изумлённое, растерянное лицо. Спустя минуту протянул не то с восхищением, не то с ядовитой злобой: - Дрючо-о-ок!
Над нами одна за другой свистнули пули - я спрятался за гнилую колоду. Санёк не шелохнулся, держа голову над ней, как и держал. Обгладывая рыбью спинку, задумчиво произносит:
- А я надеялся - он человек. Г-гадственный сучонок! - Решительно доказывает: - Легко балакать, что мы - за народ! А разве не видно: мы для него - одна тягота? Харч забираем, а то и лошадей. Начальство, бывает, плотит, но чего теперь деньги стоят? Это раз! А как я ему в ухо дал? Как мы его к стенке ставили? Тоже Божье дело али семечки? Но даже, окромя всего этого, ты погляди сам на нас, - назидательно толкует мне Санёк, - мы-то - Божьи люди? - Заходится едким мелким смехом. - За круглого дурака считает тя.
Не могу не смеяться вместе с ним. Быть дураком не хочется. Я смеюсь, но мне больно, как от меткого, жестокого удара. Мне больно от пронзительного чувства собственной беспомощности. Если Алексей обманывает?.. Обманывает - а я ему верю.
Верил до сего момента... Доводы Чуносова беспощадно убедительны.
Вспоминаю: мы проходили деревней, Вячка забежал в избу, в этот момент в ней никого не оказалось, в печи стоял горшок с топлёными сливками. Вячка вынес его, и мы стали ложками поедать сливки, хотя прибежала хозяйка и кричала на нас. А как-то я пообещал крестьянке заплатить за шерстяные носки и не заплатил: денег не было. Тёплые носки сейчас на мне. И ведь Шерапенков всё это знает. Знает, но пылко, с горящими глазами шепчет: "Божьи вы люди..."
- Зачем он врёт? - Санёк поглядывает на осину, на которой примостился Шерапенков. - Красного командира высматривает... Окрестность он высматривает! Чую я, скоро засобачит нам...
Не верить этому?.. А что если Алексей, давеча представлявшийся мне таким искренним, на самом деле изощрённо "тонок"? "Тонок на каверзу" - как выразился Чуносов. Несколько раз выручив нас, попросту нами играет: ублажает своё самолюбие. И ждёт случая...
Отходим негустым чернолесьем, ноги скользят по влажной липкой почве, устланной опавшей листвой. Красные не отстают, стреляют. Нервируя, давяще посвистывают пули, с щёлканьем отбивают от деревьев куски коры, сшибают сучья.
Открылась река в пологих берегах, за ней - шелестящая сухим бурым камышом и осокой низина, а саженей через полтораста - крутой каменистый кряж. Дивизия уже форсировала реку и ушла, уничтожив средства переправы, оставив нам одну лодку.
Больше часа отгоняем красных ружейным, пулемётным огнём, пока батальон, ходка за ходкой, перебирается на другой берег. Наконец Санёк, я, Шерапенков, Вячка и ещё человек семь последними набиваемся в лодку. Гребцы во всю мочь налегают на вёсла: скорей, скорей переплыть реку! Выпрыгиваем на отмель, ноги вязнут в иле. Вот-вот на покинутом берегу появятся красные: примутся расстреливать нас, тяжело бегущих по топкой низине.
- Лёнька, гляди-и! - Санёк рванул меня за плечо.
Оборачиваюсь. Шерапенков остался у лодки. Упираясь в её нос руками, разъезжаясь сапогами по илу, пытается столкнуть её назад в реку. Санёк поднимает "льюис".
- Не-ет! - жму книзу ствол пулемёта.
- Давай сам! - обдал меня брызгами слюны. - Щас в лодку запрыгнет, на дно ляжет: не достанем...
Шерапенков - предатель. Улучил момент - перебегает к красным. Надо успеть убить его, но я колеблюсь. Сейчас его застрелит Санёк. Почему-то не могу этого допустить, я должен - я! Вскидываю винтовку, стреляю.
Он упал боком, поднялся на колени, столкнул лодку в реку. На четвереньках развернулся к нам, выползая из воды.
В смутном непонятном порыве я побежал к нему. Папаха с него свалилась, он медленно ложится животом в грязь.
- Они ж... могли б пловца... за лодкой... - выдавливает прерывисто, - и переплыли б удобно. А так - хрен!
Лодку уносит течением. Вымазанной илом рукой он пытается расстегнуть ворот шинели.
- Вы... стрелять скорей...
Приподнимаю его за плечи. Подбежали наши: слушают мой крик - объясняю, в чём дело. Санёк, я, Вячка, Чернобровкин несём Алексея. На его покрытом грязью лице блестят глаза; улыбается:
- Убили меня... чудаки...
Санёк остервенело матерится:
- А ты крикнуть не мог, а?! Гордый - кричать?! Гордый?!
Мы втащили Алексея на кряж, несём по косогору к поджидающему батальону. Ощущаю, как Алексей потягивается, словно вяло пробует вырваться из наших рук. Кричу:
- Санитары!!!
- Умер он, слышь, - говорит Вячка.
Известие, что я убил Шерапенкова, мгновенно всколыхнуло батальон. Нашу историю в подробностях знают все. Встречаю осуждающие, возмущённые, враждебные взгляды. В них чудится мысль: "Ишь, не вынесла душонка, что он таким молодцом показал себя!" Меня колотит нервная дрожь, пытаюсь разъяснить, доказать, что я не нарочно.
- Извольте помолчать! - кричит мне в лицо учитель труда начального училища, снимает шапку над телом Алексея.
Подошёл Сохатский, резко назвал мою фамилию. Встаю перед ним навытяжку. У него негодующее лицо.
- Кто вам дал право стрелять в своих?!
Меня качнуло.
- Ни при чём он, господин прапорщик! - вступился Санёк. - Я виноват.
- И я, - рядом со мной встал Вячка, - я тоже. Мы... мы... эх! - потупился.
Сохатский всматривается в нас поочерёдно.
- Очень странно... - он склоняется над телом Шерапенкова: - Лучший солдат у меня был.
Мы несли Алексея до ближайшей деревни. Там и похоронили. Собрали в батальоне денег, сколько у кого нашлось, отдали священнику, чтобы отслужил не один раз.
Название деревни - Мышки. От Оренбурга в ста пяти верстах.
*С 15 августа 1918 - Поволжская армия.
Комуч - Комитет членов Учредительного Собрания (Прим. автора).
Повесть открывает сборник повестей под общим названием «Комбинации против Хода Истории».
ящих глаз. - За это себя кладёте?! - Молчит минуты две, шепчет: - Божьи вы люди...
|
|
