| Игорь Алексеевич Гергенредер - Птенчики в окопах
|
|
Прочитайте полностью произведение Игоря Гергенрёдер Птенчики в окопах. Вся книга расположена на нескольких страницах:
1
2
3
4
5
6
7
8
9
10
11
12
|
| Птенчики в окопах - 3
|
|
- Гляди, Лёнька, и в кафе "Люкс" кутят! - на ходу поталкивает меня плечом Билетов.
Наша колонна движется мимо красивого пятиэтажного дома, цокольный этаж занимает кафе. Вячка повернул голову к манящим окнам.
- Лёнька, а ты съел бы на пари сорок блинов с икрой? Куда тебе, немчура. А я бы съел!
- Второй Собакевич! - насмешливо обронил Осокин, тут же словил от Вячки "длинноносого вральмана", "клювомордника" и "быкоглазого петуха".
Билетов ругается вполголоса, чтобы не слышал Кошкодаев. С сипением втянул воздух.
- С кем пари, что Гога съест пятьдесят блинов?
Впереди меня шагает Гога Паштанов, самый старший в батальоне: ему уже восемнадцать. Окончил нашу гимназию. Пока не записался добровольцем в Народную Армию, выступал в самарском цирке гиревиком. Его отец - столяр-краснодеревщик. Когда готовую мебель грузили на подводы, за одну сторону буфета брались двое грузчиков, а за другую - один Гога.
Его выступление в цирке так понравилось купцу-татарину, что тот на свои деньги повёз Паштанова в Казань, и там, на празднике сабантуе, Гога бросил на лопатки знаменитого борца Ахмета Душителя. Газета "Казанский телеграф" поместила о Гоге захватывающий очерк "Юный лев Георг".
Паштанов ведёт себя совершенно как взрослый. На приставания Билетова полуобернулся:
- Роняешь себя, Вячеслав!
Голова колонны поворачивает за угол. Нас нагоняют сани, с них кто-то в роскошной горностаевой шапке кричит:
- Эх-ма, тоска-а! Всё теряем, конец! Кто остановит?
Другие голоса успокаивают господина, но он не умолкает:
- Братцы, накажите их! Покарайте их, братцы... - зовёт нас: - Прошу, молодцы, берите...
Джек Потрошитель гневно бросает:
- Закроют ему рот?!
Но несколько наших, в том числе Вячка, пользуясь тем, что Кошкодаев уже за углом, бегут к саням. Вернулись. Билетов бурчит:
- Там только вино да папиросы.
От Кошкодаева передают команду: подтянуться! Бодро поём:
Пошёл купаться Уверлей,
Оставив дома Доротею.
На помощь пару, пару
Пузырей-рей-рей
Берёт он, плавать не умея...
Песня вызывает представление о старинной усадьбе... Тихий пруд, сад с таинственно-укромными аллеями; среди пышной зелени белеют статуи обнажённых нимф, Диониса, стройных эфебов. Купанье в жаркий день... Всё это весьма странно представлять в ночном промёрзшем городе, шагая по наезженному блестящему снегу, пуская изо рта парок.
Звучит команда: "Вольно!" Мы на привокзальной площади. Здесь расположилась бивуаком конница: волжские татары. Над костром - широкий котёл, в нём булькает варево. Какой восхитительно-дразнящий запах! Билетов толкает меня:
- Иди попроси мяса!
- А ты сам?
- У тебя морда вежливее - скорее дадут.
Мне не по себе; делаю два шага, останавливаюсь. Татарин в волчьем малахае смотрит на меня. Улыбнулся, запустил в котёл шашку - на её конце протягивает мне огромный шмат мяса. Рукой в перчатке хватаю его, благодарю - и тут команда: грузиться. Расстёгиваю шинель, сую мясо за пазуху. Бежим к составу, вскакиваем в теплушку, но нам кричат - в теплушках поедут казаки с лошадьми, а мы едем в вагонах четвёртого класса. Бежим туда.
Расселись, состав потащился. Билетов притискивается ко мне:
- Давай мясо!
Шарю за пазухой: шмата нет. Выронился в беготне. Вячка лезет мне под шинель обеими руками. Вскочил со скамьи, подпрыгнул, ударив себя каблуками по заду.
- Один сожрал!
Я всё время был у него на глазах, он знает, что я не мог съесть мясо. Но ему хочется сорвать злость.
- Ну, немчура! Худой, а жрать здоров...
Бросаюсь на него, мой кулак попадает ему в скулу. Тут же получаю удар в переносицу. Стальные руки Паштанова хватают нас за шкирки: лечу на одну скамью, Вячка - на другую.
Миг - и мы вновь кинемся друг на друга. Но властный голос Паштанова впечатывает:
- Больше разнимать не буду - пачкаться! Есть суд чести! Не доросли до него? Не понимаю, что вам вообще делать в армии.
Подавленно молчим. Эшелон прошёл первую от города станцию Мёртвые Соли. За окном, обросшим инеем, по-прежнему - темнота. В вагоне топится печка, но всё равно холодно. Эх, почему сейчас не лето? Насколько легче было бы воевать! Со мной заговаривает Осокин:
- Слышь, Лёня, я всё вспоминаю - ох, и смешно! Помнишь, как Пьер Безухов после Бородинского сражения мыслит, ищет истину - сопрягать, мол, надо, сопрягать. А оказывается, это он сквозь сон слышит возчиков: "Запрягать!"
Петя хохочет, я улыбаюсь: в самом деле, комично. Когда я читал это место в "Войне и мире", тоже смеялся.
- Или возьми, когда Пьера Безухова как поджигателя привели к маршалу Даву, а тот говорит: "Я знаю этого человека!" Лопнуть же можно...
- Ну, - возражаю, - вот тут уж ничего смешного нет.
- Что ты, Лёнька? - в Петиных красивых коровьих глазах - и недоумение, и
жалость. - Ведь Даву видит Безухова в первый раз, не может его знать! Он играет, представляется - понимаешь? Погляди, какой иронизм! - Осокин изображает мрачного Даву. У него выходит очень смешно. Хохочу.
- Да у Толстого всё - смех! - убеждённо и радостно восклицает Петя. - И что Пьер проводит время, размышляя о квадрате. И что Платон Каратаев не угодлив, а, хи-хи, ла-а-сков с французами. И то, как наши братишки якобы пустили к костру Рамбаля и его денщика: они, мол, тоже люди, ха-ха-ха!
- Пустят они нас к костру, - угрюмо замечает Джек Потрошитель.
|
|
